Симон (История одной любви)

Начало книги

Симону было двадцать лет, когда однажды вечером ему пришло на ум, что он мог бы прямо сейчас — а он как раз лежал в мягком зеленом мху у дороги — отправиться в путь и стать пажом. Он сказал об этом вслух, во весь голос, обращаясь к верхушкам елей, которые в ответ (хотя мы сами этого не видели и ручаться не станем) затрясли своими накладными бородами и рассыпались немым, шишкообразным смехом, каковой незамедлительно поднял нашего героя на ноги и подвиг в сей же момент податься в пажи, к чему его и без того побуждало необоримое желание. Вот он встал и шагает сквозь голубизну и зелень, не вникая в географические детали. Что ж, придется нам озаботиться хотя бы деталями его собственной внешности! У него длинные ноги, слишком длинные для решительно вышагивающего пажа, а оттого и походка немного нелепая. У него плохие башмаки, брюки идеально рваные, пиджак весь в пятнах, у него грубое лицо, а шляпа — не забудем о верхах — понемногу принимает форму, в которую ее и должны были со временем привести небрежение и плохой исходный материал. Она, то есть шляпа, сидит на ней, то бишь на голове, как сдвинутая крышка на гробе или, скажем, жестяная крышка на старой, ржавой сковороде. Кстати, голова у него — медно–рыжая, так что жареные метафоры вполне уместны. На спине у Симона (а мы, рассказ, теперь всё время идем за ним следом) висит старая уродливая мандолина, и мы видим, как он берет ее в руки и принимается теребить струны. О чудо! Какие серебряные звуки сокрыты в этой старой уродине. Как будто хорошенькие белые ангелы играют на золотых скрипках! Лес — это церковь, а музыка напоминает музыку старого, почтенного итальянского мастера. Как нежно он играет, как мягко он поет, этот грубый мальчишка. Мы сами, того и гляди, влюбимся в него, если он сейчас же не перестанет.

Читать дальше →