Три розы (Светская историйка)

Начало книги

Сидя на пуффе, обтянутом, как тело кожей, полосатым шелком цвета семги с серебром, поэт Роперс цветисто рассуждал о женщинах, положа нога на ногу, которые — он знал были красивы, а графиня Клотильда слушала его, улыбаясь.

Полумрак сумерок вызывал безвольность, может быть, даже немного желанья. Ленивые, удлиненные несколько к низу, глаза, горькое выражение рта, рыжие усы, уже посыпанные серой амброй воспоминаний, пальцы, слишком обремененные перстнями, сюртук, слишком в талию, вкрадчивое мальчишество, иногда пугающее своею неожиданностью —  все придавало Роперсу вид старинного придворного, какого нибудь распущенного философа, благородного искателя приключений, и кроме того — любителя окружающей роскоши, живущего во времена Регентства.

— Я не люблю — говорил он голосом, привыкшим скандировать стихи, — я не люблю, когда меня обвиняют в ненависти к женщинам, потому что женщины потеряли бы для меня всю цену, если бы я их ненавидел; а так как, в сущности, я их люблю, я не простил бы себе, если бы внушал им страх, как не простил бы им, если бы они мне его внушили. Когда вечером, совершенно интимно, наедине с Вами, которая в счет не идет, оставаясь для меня только другом, я могу мечтать, я мечтаю о темной нормандской лодке, которая отвозила меня на войну... Я принадлежу к несколько более отдаленной эпохе, чем повесы. Я был здоровее их, и лепестки роз, пролитые в их крови на гильотине, имеют для меня менее прелести, чем вы думаете... Море! — (Роперс гибко вскочил и зашагал по будуару развалистой походкой матроса, раскачивая туловищем, так что скрипел на нем черный сатиновый кушак, обернутый три раза, как носили в тот год, вместо жилетов, что придавало поэту циничную небрежность светского нагрузчика.) — Море!..

Читать дальше →