И смерти твоей не увижу

Начало книги

«Если я здесь, с тобой, если вижу тебя и с тобой говорю, то мне снится сон», — сказал Аристу, озираясь с удивлением, благодарностью, недоверием, опасением, что все может исчезнуть в любой момент, остановив наконец взгляд на Адриане Цубер полвека спустя, на ее глазах, не изменивших ни цвета, ни выражения, удивляясь, что, вопреки своей уверенности в безошибочности воспоминания, на самом деле он их позабыл, что память его не сохранила эти прекрасные улыбчивые глаза, то синие, то серые, которые глядят на него в эту минуту точно так же, как в тот последний раз в мае 1967-го, в другом веке и другом мире, но все в той же комнате, где, как он понял сразу же, едва переступив порог, почти ничего не поменялось, причем речь тут идет не о мебели, не о картинах и шторах на окне, а о самом освещении: в окно льется свет со двора, одного из дворов квартала Саламанка, и разные звуки, свидетельство жизни соседей, и приглушенный, но явственный шум от машин, тот свет позднего утра, откровения или прощания, просеянный густой и свежей листвой деревьев с недавно заигравшим в стволах соком, тех самых, что росли во дворе, похожем на сад или даже на парк, большом и тенистом, где трепещет золото пыльцы или пыли, и оно, похоже, висит и здесь, в этой комнате, а в ней, отметил про себя Аристу, по-прежнему тикают часы с маятником, что отмеряли время, оттеняя тишину, и полвека назад, когда они не могли оторвать друг от друга глаз в миг расставания, который оба распознать не сумели, лицом к лицу, и ее волосы, тогда рыжие, не белые, но такие же пышные, и глаза, вдруг огромные, изумленные, впрочем, такие же сияющие и прекрасные, как и всегда, включая и ту секунду, когда оба уже знали о предстоящей им разлуке и с ней смирились, но оказались бессильны вообразить и грандиозность расстояния, и череду будущих…

Читать дальше →