Этюды. Эскизы. Рефлексии

Начало книги

Неприхотливых правил тонкий смысл (товарищам мазут не нужен) внутри себя отыскивал создатель — и в старом городе, и в карете «скорой помощи», и в плену танцевальных оргий. Его консультировал в морге старый смотритель зевак и бегемот, застывший в нищете. На шкуре, мхом покрытой и гнилой, за номером сто восемьдесят пять двадцать шесть пятнадцать, был страшен выходной — день, отданный себе. И он снова щупал жизнь, как мудрый краб. Искал, где мель, где глубь, пока эквилибристы ели сало.

И, наконец, здесь, где пыльный воздух, все заполнил собою, он стал мистик для своих. И стал страшен на вид для вас, не склонных умирать. Смерть — тень, изнанка, оборот медали. И появилась искренность (за толику малую), анекдоты и песни на публику. И крышка гроба — словно сцена для ужина. Слащавая еда умирающих.

Мне не жалко: воздух вещь шальная. В катакомбах города — потоп. Потому и стих, как новая заплатка на рубахе дня, красив. И еще — несоизмеримые величины: высказать или забыть? И точно знать, чем это отразится на качестве построенной фразы — благоговейно, без цинизма. Чтобы потом записать в Анналы: «Суть поступка была сокрыта звуковой каймой». Вот только слова надменны, как путаны, попавшие случайно в хлев. И стихи — такая проза, как говорит Краснобород. А проза-жизнь читает прозу-смерть…

Читать дальше →