Па-де-де

Начало книги

Нравилось, когда они - юные. Юные принцы. Нравилось, когда они юные... но это только если могло вообще что-то нравиться. Сейчас - вот прямо сейчас - она закончила с мужиками постарше. С умными мужиками. С теми, которые знают, что говорят. Которые улыбаются этими самыми улыбочками, стоит ей заговорить о страсти, стоит сказать, что ведь есть же разница между голодом и любовью. А юные - они не улыбаются, а ежели и улыбаются - то по-другому. Трогательно-удивленно. Они не видят. Они сомневаются. Они не понимают. Они знают, что ни черта не знают. Они знают - есть еще чему поучиться.

"Учиться чему?" Это - голос Эдварда. Норовит вырваться из клетки, в которую заключен памятью, низкий голос, глубокий. - "Да чему тут можно научиться?" Тянется за бутылкой, за стаканом. Наливает - только себе. "И кто учить-то будет - ты, что ль?" Усмехается. Так бы насекомое усмехнулось. Глаза - пустые, кукольные у него глаза, куклам такие из металла делают, металл - это оружие, от ножа рожденное. Вот - смотри. Простыни на постели - нежнейших оттенков пастели, скомканные как попало в ногах кровати, шикарной, под балдахином, не кровать - испанский галеон, от первой жены осталась, и простыни тоже, на заказ сделанные. Все - подарок на свадьбу от тещи. Адель - так ее звали. Он любил выговаривать это имя, любил воображать - а может, не воображать вовсе, а вспоминать? - как трахался с нею, как переползал от матушки к дочке. Ночью, ночами, семя растекалось меж четырех раздвинутых ног, и Алис, тихоня, в подметки в койке не годилась, Эдвард говорил, роскошной Адели, Адели - бывшей прима-балерине, Адели, которая весь мир объездила, в Париже жила, в Гонконге, биографию Баланчина написала, Адели, что с двадцати одного года ничего, кроме черного цвета, не надевала.

Читать дальше →